?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Роды Кити Щербацкой

Недавно я перечитывала "Анну Каренину" и с удивлением обнаружила, что я не помню подробного описания домашних родов Кити. Наверное, потому что я читала книгу до того, как трижды сама рожала дома. Может быть, кому-нибудь здесь, как и мне, покажется, что это очень интересно: 

 В пять  часов  скрип  отворенной  двери  разбудил  его.  Он  вскочил  и
оглянулся. Кити не было на постели подле него. Но за перегородкой был движу-
щийся свет, и он слышал ее шаги.
     - Что?.. что? - проговорил он спросонья. - Кити!
     - Ничего, - сказала она, со свечой в руке выходя из-за  перегородки.  -
Мне нездоровилось, - сказала она, улыбаясь  особенно  милою  и  значительною
улыбкой.
     - Что? началось, началось? - испуганно проговорил он. - Надо послать, -
и он торопливо стал одеваться.
     - Нет, нет, - сказала она, улыбаясь и удерживая его рукой. -  Наверное,
ничего. Мне нездоровилось только немного. Но теперь прошло.
     И она, подойдя к кровати, потушила свечу, легла и затихла. Хотя  ему  и
подозрительна была тишина ее как будто сдерживаемого дыханья и  более  всего
выражение особенной нежности и возбужденности, с которою она,  выходя  из-за
перегородки, сказала ему "ничего", ему так хотелось спать, что он сейчас  же
заснул. Только уж потом он вспомнил тишину  ее  дыханья  и  понял  все,  что
происходило в ее дорогой, милой душе в то время, как  она,  не  шевелясь,  в
ожидании величайшего события в жизни женщины,  лежала  подле  него.  В  семь
часов его разбудило прикосновение ее руки к плечу и  тихий  шепот.  Она  как
будто боролась между жалостью разбудить его и желанием говорить с ним.
     - Костя, не пугайся. Ничего. Но кажется... Надо  послать  за  Лизаветой
Петровной.
     Свеча опять была зажжена. Она  сидела  на  кровати  и  держала  в  руке
вязанье, которым она занималась последние дни.
     - Пожалуйста, не пугайся, ничего. Я не боюсь нисколько,  -  увидав  его
испуганное лицо, сказала она и прижала его руку к своей груди, потом к своим
губам.
     Он поспешно вскочил, не чувствуя себя и не спуская с  нее  глаз,  надел
халат и остановился, все глядя  на  нее.  Надо  было  идти,  но  он  не  мог
оторваться от ее взгляда. Он ли не любил ее лица, не знал ее  выражения,  ее
взгляда,  но  он  никогда  не  видал  ее  такою.  Как  гадок  и  ужасен   он
представлялся себе, вспомнив вчерашнее огорчение ее,  пред  нею,  какою  она
была теперь! Зарумянившееся лицо ее, окруженное выбившимися  из-под  ночного
чепчика мягкими волосами, сияло радостью и решимостью.
     Как ни мало было неестественности и условности в общем характере  Кити,
Левин был все-таки поражен тем, что обнажалось теперь пред ним, когда  вдруг
все покровы были сняты и самое ядро ее души светилось в ее глазах. И в  этой
простоте и обнаженности она, та самая, которую он любил,  была  еще  виднее.
Она, улыбаясь, смотрела на него; но вдруг брови  ее  дрогнули,  она  подняла
голову и, быстро подойдя к нему, взяла его за руку и вся прижалась  к  нему,
обдавая его своим горячим дыханием. Она страдала и как будто жаловалась  ему
на свои страданья. И ему в первую минуту  по  привычке  показалось,  что  он
виноват. Но во взгляде ее была нежность, которая говорила, что она не только
не упрекает его, но любит за эти страдания. "Если не я, то кто же виноват  в
этом?" - невольно подумал он,  отыскивая  виновника  этих  страданий,  чтобы
наказать  его;  но  виновника  не  было.   Она   страдала,   жаловалась,   и
торжествовала этими страданиями, и радовалась ими, и любила  их.  Он  видел,
что в душе ее совершалось что-то прекрасное, но что? - он не мог понять. Это
было выше его понимания.
     - Я послала к мама. А  ты  поезжай  скорей  за  Лизаветой  Петровной...
Костя!.. Ничего, прошло.
     Она отошла от него и позвонила.
     - Ну, вот иди теперь, Паша идет. Мне ничего.
     И Левин с  удивлением  увидел,  что  она  взяла  вязанье,  которое  она
принесла ночью, и опять стала вязать.
     В то время как Левин выходил в одну дверь,  он  слышал,  как  в  другую
входила девушка.  Он  остановился  у  двери  и  слышал,  как  Кити  отдавала
подробные приказания девушке и сама с нею стала передвигать кровать.
     Он оделся и, пока закладывали лошадей, так как извозчиков еще не  было.
опять вбежал в спальню и не на цыпочках, а на крыльях, как ему казалось. Две
девушки озабоченно перестанавливали что-то в спальне. Кити ходила и  вязала,
быстро накидывая петли, и распоряжалась.
     - Я сейчас еду к доктору. За Лизаветой  Петровной  поехали,  но  я  еще
заеду. Не нужно ли что? Да, к Долли?
     Она посмотрела на него, очевидно не слушая того, что он говорил.
     - Да, да. Иди, иди, - быстро проговорила она, хмурясь и махая  на  него
рукой.
     Он уже выходил в гостиную, как вдруг жалостный, тотчас же затихший стон
раздался из спальни. Он остановился и долго не мог понять.
     "Да, это она", - сказал он сам себе и, схватившись за  голову,  побежал
вниз.
     - Господи, помилуй! прости, помоги!- твердил он как-то вдруг неожиданно
пришедшие на уста ему слова. И он, неверующий человек, повторял эти слова не
одними устами. Теперь, в эту минуту, он знал, что  все  не  только  сомнения
его, но та невозможность по разуму верить, которую он знал в себе, нисколько
не мешают ему обращаться к богу. Все это теперь, как  прах,  слетело  с  его
души. К кому же ему было  обращаться,  как  не  к  тому,  в  чьих  руках  он
чувствовал себя, свою душу и свою любовь?
     Лошадь не была еще готова, но, чувствуя  в  себе  особенное  напряжение
физических сил и внимания к тому, что предстояло делать, чтобы  не  потерять
ни одной минуты, он, не дожидаясь лошади, вышел  пешком  и  приказал  Кузьме
догонять себя.
     На углу он встретил спешившего ночного извозчика. На маленьких  санках,
в бархатном салопе, повязанная платком,  сидела  Лизавета  Петровна.  "Слава
богу, слава богу!" - проговорил он, с восторгом  узнав  ее,  теперь  имевшее
особенно серьезное, даже строгое выражение,  маленькое  белокурое  лицо.  Не
приказывая останавливаться извозчику, он побежал назад рядом с нею.
     - Так часа два.  Не  больше,  -  сказала  она.  -  Вы  застанете  Петра
Дмитрича, только не торопите его. Да возьмите опиуму в аптеке.
     - Так вы думаете, что  может  быть  благополучно?  Господи,  помилуй  и
помоги! - проговорил Левин, увидав свою выезжавшую из ворот лошадь.  Вскочив
в сани рядом с Кузьмой, он велел ехать к доктору.

    XIV



     Доктор еще не вставал, и лакей сказал, что "поздно легли и не приказали
будить, а встанут скоро". Лакей чистил ламповые стекла и казался очень занят
этим. Эта внимательность лакея к стеклам и  равнодушие  к  совершавшемуся  у
Левина сначала изумили его, но тотчас, одумавшись, он понял,  что  никто  не
знает и не обязан  знать  его  чувств  и  что  тем  более  надо  действовать
спокойно, обдуманно и решительно,  чтобы  пробить  эту  стену  равнодушия  и
достигнуть своей цели. "Не торопиться и ничего не упускать", - говорил  себе
Левин, чувствуя все больший и больший подъем физических сил  и  внимания  ко
всему тому, что предстояло сделать.
     Узнав,  что  доктор  еще  не   вставал,   Левин   из   разных   планов,
представлявшихся ему, остановился на следующем: Кузьме ехать  с  запиской  к
другому доктору, а самому ехать в  аптеку  за  опиумом,  а  если,  когда  он
вернется, доктор еще не встанет, то, подкупив лакея или насильно,  если  тот
не согласится, будить доктора во что бы то на стало.
     В аптеке худощавый провизор с тем же равнодушием, с каким лакей  чистил
стекла, печатал облаткой  порошки  для  дожидавшегося  кучера  и  отказал  в
опиуме. Стараясь не торопиться и  не  горячиться,  назвав  имена  доктора  и
акушерки и объяснив, для чего нужен опиум, Левин стал убеждать его. Провизор
спросил по-немецки  совета,  отпустить  ли,  и,  получив  из-за  перегородки
согласие, достал пузырек, воронку, медленно отлил из большого  в  маленький,
наклеил ярлычок, запечатал, несмотря на просьбы Левина не  делать  этого,  и
хотел еще завертывать. Этого Левин  уже  не  мог  выдержать;  он  решительно
вырвал у него из рук пузырек и побежал в большие стеклянные двери. Доктор не
вставал еще, и лакей, занятый  теперь  постилкой  ковра,  отказался  будить.
Левин, не торопясь, достал десятирублевую бумажку  и,  медленно  выговаривая
слова, но и не теряя времени, подал ему бумажку и объяснил, что Петр Дмитрич
(как велик и значителен казался теперь Левину  прежде  столь  неважный  Петр
Дмитрич!) обещал быть во всякое время, что он, наверно,  не  рассердится,  и
потому чтобы он будил сейчас.
     Лакей согласился, пошел наверх и попросил Левина в приемную.
     Левину слышно было за дверью, как кашлял, ходил, мылся и что-то говорил
доктор. Прошло минуты три; Левину казалось, что прошло больше  часа.  Он  не
мог более дожидаться.
     - Петр Дмитрич, Петр  Дмитрич!  -  умоляющим  голосом  заговорил  он  в
отворенную дверь. - Ради бога, простите меня. Примите меня,  как  есть.  Уже
более двух часов.
     - Сейчас, сейчас! - отвечал голос, и Левин  с  изумлением  слышал,  что
доктор говорил это улыбаясь.
     - На одну минутку...
     - Сейчас.
     Прошло еще две минуты, пока доктор надевал сапоги, и  еще  две  минуты,
пока доктор надевал платье и чесал голову.
     - Петр Дмитрич!- жалостным голосом начал было опять  Левин,  но  в  это
время вышел доктор, одетый и причесанный.  "Нет  совести  у  этих  людей,  -
подумал Левин. - Чесаться, пока мы погибаем!"
     -  Доброе  утро!  -  подавая  ему  руку  и  точно  дразня   его   своим
спокойствием, сказал ему доктор. - Не торопитесь. Ну-с?
     Стараясь как можно быть обстоятельнее,  Левин  начал  рассказывать  все
ненужные подробности о положении жены, беспрестанно перебивая  свой  рассказ
просьбами о том, чтобы доктор сейчас же с ним поехал.
     - Да вы не торопитесь. Ведь вы не знаете. Я не нужен,  наверное,  но  я
обещал и, пожалуй, приеду. Но спеху нет. Вы садитесь, пожалуйста, не  угодно
ли кофею?
     Левин посмотрел на него, спрашивая взглядом, смеется ли он над ним.  Но
доктор и не думал смеяться.
     - Знаю-с, знаю, - сказал доктор улыбаясь, - я сам семейный человек;  но
мы, мужья, в эти минуты самые жалкие люди. У меня есть пациентка, так ее муж
при этом всегда убегает в конюшню.
     - Но  как  вы  думаете,  Петр  Дмитрич?  Вы  думаете,  что  может  быть
благополучно?
     - Все данные за благополучный исход.
     - Так вы сейчас приедете? - сказал Левин, со  злобой  глядя  на  слугу,
вносившего кофей.
     - Через часик.
     - Нет, ради бога!
     - Ну, так дайте кофею напьюсь.
     Доктор взялся за кофей. Оба помолчали.
     - Однако турок-то бьют решительно. Вы читали  вчерашнюю  телеграмму?  -
сказал доктор, пережевывая булку.
     - Нет, я не могу! - сказал Левин, вскакивая. - Так через четверть  часа
вы будете?
     - Через полчаса.
     - Честное слово?
     Когда Левин вернулся домой,  он  съехался  с  княгиней,  и  они  вместе
подошли к двери спальни. У княгини были слезы на глазах, и руки ее  дрожали.
Увидав Левина, она поняла его и заплакала.
     - Ну что, душенька Лизавета Петровна, - сказала  она,  хватая  за  руку
вышедшую им навстречу с сияющим и озабоченным лицом Лизавету Петровну.
     - Идет хорошо, - сказала она, - уговорите ее лечь. Легче будет.
     С той минуты, как он проснулся и понял, в чем дело, Левин  приготовился
на то, чтобы, не размышляя, не предусматривая ничего, заперев  все  мысли  и
чувства, твердо, не расстраивая жену, а, напротив, успокоивая и  поддерживая
ее храбрость, перенести то, что предстоит ему. Не позволяя себе даже  думать
о том, что будет, чем это кончится, судя по расспросам о  том,  сколько  это
обыкновенно продолжается, Левин в воображении своем приготовился  терпеть  и
держать свое сердце в руках часов пять, и  ему  это  казалось  возможно.  Но
когда он вернулся от доктора и увидал опять ее страдания,  он  чаще  и  чаще
стал повторять: "Господи,  прости,  помоги",  вздыхать  и  поднимать  голову
кверху; и почувствовал страх, что не выдержит этого, расплачется или убежит.
Так мучительно ему было. А прошел только час.
     Но после этого часа прошел еще час, два, три, все пять  часов,  которые
он ставил себе самым дальним сроком терпения, и положение было все то же;  и
он все терпел, потому что больше делать было  нечего,  как  терпеть,  каждую
минуту думая, что он дошел до последних пределов терпения и что  сердце  его
вот-вот сейчас разорвется от сострадания.
     Но проходили еще минуты, часы и еще часы, и  чувства  его  страдания  и
ужаса росли и напрягались еще более.
     Все те обыкновенные условия  жизни,  без  которых  нельзя  себе  ничего
представить, не существовали более для Левина. Он потерял сознание  времени.
То минуты, - те минуты, когда она призывала его к себе, и он  держал  ее  за
потную, то сжимающую с необыкновенною силою, то отталкивающую  его  руку,  -
казались ему часами, то часы казались ему минутами. Он  был  удивлен,  когда
Лизавета Петровна попросила его зажечь свечу за ширмами и он узнал, что было
уже пять часов вечера. Если б ему сказали, что теперь  только  десять  часов
утра, он так же мало был бы удивлен. Где он был в это время, он так же  мало
знал, как и то, когда что было. Он видел ее воспаленное, то недоумевающее  и
страдающее, то улыбающееся и успокаивающее его лицо.  Он  видел  и  княгиню,
красную, напряженную, с распустившимися буклями  седых  волос  и  в  слезах,
которые она  усиленно  глотала,  кусая  губы,  видел  и  Долли,  и  доктора,
курившего толстые папиросы, и Лизавету Петровну, с  твердым,  решительным  и
успокаивающим лицом, и старого князя, гуляющего по зале с нахмуренным лицом.
Но как они приходили и выходили, где они были, он не знал. Княгиня была то с
доктором в спальне, то в кабинете, где очутился накрытый  стол;  то  не  она
была, а была Долли. Потом Левин помнил, что его посылали  куда-то.  Раз  его
послали перенести стол и диван. Он с усердием сделал это, думая, что это для
нее нужно, и потом только узнал, что это он для себя готовил  ночлег.  Потом
его посылали к доктору в кабинет спрашивать что-то. Доктор ответил  и  потом
заговорил о беспорядках в Думе. Потом  посылали  его  в  спальню  к  княгине
принесть образ в серебряной золоченой ризе, и он со старою горничной княгини
лазил  на  шкапчик  доставать  и  разбил  лампадку,  и   горничная   княгини
успокоивала его о жене и о лампадке, и он принес образ и поставил в  головах
Кити, старательно засунув его за подушки. Но где,  когда  и  зачем  это  все
было, он не знал. Он не понимал тоже, почему княгиня брала его  за  руку  и,
жалостно глядя на него, просила успокоиться, и Долли уговаривала его  поесть
и уводила из комнаты, и даже доктор серьезно и с соболезнованием смотрел  на
него и предлагал капель.
     Он знал и чувствовал только, что  то,  что  совершалось,  было  подобно
тому, что совершалось год тому назад в гостинице губернского города на  одре
смерти брата Николая. Но то было горе, - это была радость. Но и  то  горе  и
эта радость одинаково были вне всех  обычных  условий  жизни,  были  в  этой
обычной жизни  как  будто  отверстия,  сквозь  которые  показывалось  что-то
высшее. И одинаково тяжело, мучительно наступало совершающееся, и  одинаково
непостижимо при созерцании этого высшего поднималась душа на  такую  высоту,
которой она никогда и не понимала прежде и куда рассудок уже не поспевал  за
нею.
     "Господи, прости и помоги", - не переставая твердил он  себе,  несмотря
на столь долгое и казавшееся полным отчуждение, чувствуя, что он  обращается
к богу точно так же доверчиво и просто, как и во времена  детства  и  первой
молодости.
     Все это время у него были два раздельные  настроения.  Одно  -  вне  ее
присутствия, с  доктором,  курившим  одну  толстую  папироску  за  другою  и
тушившим их о край полной пепельницы, с Долли и с князем, где  шла  речь  об
обеде, о политике, о болезни Марьи Петровны и  где  Левин  вдруг  на  минуту
совершенно забывал, что происходило, и чувствовал себя точно проснувшимся, и
другое настроение - в ее присутствии, у  ее  изголовья,  где  сердце  хотело
разорваться и все не разрывалось от сострадания, и он не переставая  молился
богу. И каждый раз, когда из  минуты  забвения  его  выводил  долетавший  из
спальни крик, он подпадал под то же самое странное  заблуждение,  которое  в
первую мииуту нашло на него; каждый раз, услыхав крик, он  вскакивал,  бежал
оправдываться,  вспоминал  дорогой,  что  он  не  виноват,  и  ему  хотелось
защитить, помочь. Но, глядя на нее, он опять видел,  что  помочь  нельзя,  и
приходил в ужас и говорил: "Господи, прости и  помоги".  И  чем  дальше  шло
время, тем сильнее становились оба  настроения:  тем  спокойнее,  совершенно
забывая ее, он становился вне ее присутствия, и тем мучительнее  становились
и самые ее страдания и чувство беспомощности пред ними. Он вскакивал,  желал
убежать куда-нибудь, а бежал к ней.
     Иногда, когда опять и опять она  призывала  его,  он  обвинял  ее.  Но,
увидав ее покорное, улыбающееся лицо и услыхав слова: "Я измучала тебя",  он
обвинял бога, но, вспомнив о боге, он тотчас просил простить и помиловать.

    XV



     Он не знал, поздно ли, рано ли. Свечи уже все  догорали.  Долли  только
что была в кабинете  и  предложила  доктору  прилечь.  Левин  сидел,  слушая
рассказы доктора о шарлатане-магнетизере, и смотрел на пепел его  папироски.
Был период отдыха, и он забылся. Он совершенно забыл о том, что  происходило
теперь. Он слушал рассказ доктора и понимал его. Вдруг раздался крик, ни  на
что не похожий. Крик был так страшен, что Левин  даже  не  вскочил,  но,  не
переводя  дыхания,  испуганно-вопросительно  посмотрел  на  доктора.  Доктор
склонил голову набок, прислушиваясь, и одобрительно улыбнулся. Все было  так
необыкновенно, что уж ничто не поражало Левина. "Верно, так надо", - подумал
он и продолжал сидеть. Чей это был крик? Он вскочил, на  цыпочках  вбежал  в
спальню,  обошел  Лизавету  Петровну,  княгиню  и  стал  на  свое  место,  у
изголовья. Крик затих, но что-то переменилось теперь. Что - он не видел и не
понимал и не хотел видеть и понимать. Но  он  видел  это  по  лицу  Лизаветы
Петровны: лицо  Лизаветы  Петровны  было  строго  и  бледно  и  все  так  же
решительно, хотя челюсти ее немного подрагивали и глаза ее  были  пристально
устремлены на Кити. Воспаленное, измученное лицо Кити с прилипшею к  потному
лицу прядью волос было обращено к нему и искало его взгляда.  Поднятые  руки
просили его рук.  Схватив  потными  руками  его  холодные  руки,  она  стала
прижимать их к своему лицу.
     - Не уходи, не уходи! Я не боюсь, я не боюсь! - быстро говорила она.  -
Мама, возьмите сережки.  Они  мне  мешают.  Ты  не  боишься?  Скоро,  скоро,
Лизавета Петровна...
     Она говорила быстро, быстро и  хотела  улыбнуться.  Но  вдруг  лицо  ее
исказилось, она оттолкнула его от себя.
     - Нет, это ужасно! Я умру, умру! Поди, поди!- закричала  она,  и  опять
послышался тот же ни на что не похожий крик.
     Левин схватился за голову и выбежал из комнаты.
     - Ничего, ничего, все хорошо! - проговорила ему вслед Долли.
     Но,  что  б  они  ни  говорили,  он  знал,  что  теперь  все   погибло.
Прислонившись головой к притолоке, он стоял  в  соседней  комнате  и  слышал
чей-то никогда не слыханный им визг, рев, и он знал, что это кричало то, что
было прежде Кити. Уже ребенка он давно не желал. Он теперь  ненавидел  этого
ребенка. Он даже не желал теперь ее жизни, он желал только прекращения  этих
ужасных страданий.
     - Доктор! Что же это? Что ж это? Боже мой! - сказал он, хватая за  руку
вошедшего доктора.
     - Кончается, - сказал доктор. И лицо доктора было так  серьезно,  когда
он говорил это, что Левин понял кончается в смысле - умирает.
     Не помня себя, он вбежал в спальню. Первое, что  он  увидал,  это  было
лицо Лизаветы Петровны. Оно было еще нахмуренное  и  строже.  Лица  Кити  не
было. На том месте, где оно было прежде, было  что-то  страшное  и  по  виду
напряжения и по звуку,  выходившему  оттуда.  Он  припал  головой  к  дереву
кровати, чувствуя, что сердце его разрывается. Ужасный крик не  умолкал,  он
сделался еще ужаснее и, как бы дойдя  до  последнего  предела  ужаса,  вдруг
затих. Левин не верил своему слуху, но нельзя было сомневаться: крик  затих,
и слышалась тихая суетня, шелест и торопливые дыхания, и  ее  прерывающийся,
живой и нежный, счастливый голос тихо произнес: "Кончено".
     Он  поднял  голову.  Бессильно  опустив  руки  на  одеяло,   необычайно
прекрасная и тихая, она безмолвно смотрела на него и хотела и не могла улыб-
нуться.
     И вдруг из того таинственного и ужасного, нездешнего мира, в котором он
жил эти двадцать два часа, Левин мгновенно почувствовал себя перенесенным  в
прежний, обычный мир, но сияющий теперь таким новым светом счастья,  что  он
не перенес его. Натянутые струны все сорвались.  Рыдания  и  слезы  радости,
которых он никак не предвидел, с такою силой поднялись в  нем,  колебля  все
его тело, что долго мешали ему говорить.
     Упав на колени пред постелью, он держал пред губами руку жены и целовал
ее, и рука эта слабым движением пальцев отвечала на его поцелуи. А между тем
там, в ногах постели, в ловких  руках  Лизаветы  Петровны,  как  огонек  над
светильником, колебалась  жизнь  человеческого  существа,  которого  никогда
прежде не было и которое так же, с тем же правом, с тою  же  значительностью
для себя, будет жить и плодить себе подобных.
     - Жив! Жив! Да еще мальчик! Не  беспокойтесь!  -  услыхал  Левин  голос
Лизаветы Петровны, шлепавшей дрожавшею рукой спину ребенка.
     - Мама, правда? - сказал голос Кити.
     Только всхлипыванья княгини отвечали ей.
     И среди молчания, как несомненный ответ на  вопрос  матери,  послышался
голос совсем другой, чем все сдержанно говорившие голоса в комнате. Это  был
смелый,  дерзкий,  ничего  не  хотевший  соображать  крик  непонятно  откуда
явившегося нового человеческого существа.
     Прежде, если бы Левину сказали, что Кити умерла, и что он  умер  с  нею
вместе, и что у них дети ангелы, и что бог тут пред ними, - он ничему бы  не
удивился; но теперь, вернувшись в мир  действительности,  он  делал  большие
усилия мысли, чтобы понять,  что  она  жива,  здорова  и  что  так  отчаянно
визжавшее существо есть сын его. Кити была жива, страдания кончились.  И  он
был невыразимо счастлив. Это он понимал  и  этим  был  вполне  счастлив.  Но
ребенок? Откуда, зачем, кто он?.. Он никак не мог понять, не мог  привыкнуть
к этой мысли. Это казалось ему чем-то  излишним,  избытком,  к  которому  он
долго не мог привыкнуть.

    XVI



     В десятом часу старый князь, Сергей Иванович и Степан Аркадьич сидели у
Левина и, поговорив о родильнице, разговаривали и о  посторонних  предметах.
Левин слушал их и, невольно при этих разговорах вспоминая прошедшее, то, что
было до нынешнего утра, вспоминал и себя, каким он был вчера до этого. Точно
сто лет прошло с тех  пор.  Он  чувствовал  себя  на  какой-то  недосягаемой
высоте, с которой он старательно спускался, чтобы  не  обидеть  тех,  с  кем
говорил. Он говорил  и  не  переставая  думал  о  жене,  о  подробностях  ее
теперешнего состояния и о сыне, к мысли о существовании которого он старался
приучить себя. Весь мир женский, получивший для него новое, неизвестное  ему
значение после того, как он женился, теперь  в  его  понятиях  поднялся  так
высоко, что он  не  мог  воображением  обнять  его.  Он  слушал  разговор  о
вчерашнем обеде в клубе и думал: "Что теперь делается с ней, заснула ли? Как
ей? Что она думает? Кричит ли сын Дмитрий?" И в средине разговора, в средине
фразы он вскочил и пошел из комнаты.
     - Пришли мне сказать, можно ли к ней, - сказал князь.
     - Хорошо, сейчас, - отвечал Левин и, не останавливаясь, пошел к ней.
     Она не спала, а тихо разговаривала с матерью,  делая  планы  о  будущих
крестинах.
     Убранная, причесанная, в нарядном чепчике с чем-то  голубым,  выпростав
руки на одеяло, она лежала на  спине  и,  встретив  его  взглядом,  взглядом
притягивала к себе. Взгляд ее, и так светлый, еще  более  светлел,  по  мере
того как он приближался к ней. На ее лице была та самая перемена от  земного
к неземному, которая бывает на  лице  покойников;  но  там  прощание,  здесь
встреча. Опять волнение, подобное тому, какое он  испытал  в  минуту  родов,
подступило ему к сердцу. Она взяла его руку и спросила, спал ли  он.  Он  не
мог отвечать и отворачивался, убедясь в своей слабости.
     - А я забылась, Костя! - сказала она ему. - И мне так хорошо теперь.
     Она смотрела на него, но вдруг выражение ее изменилось.
     - Дайте мне его, - сказала она, услыхав писк ребенка. - Дайте, Лизавета
Петровна, и он посмотрит.
     - Ну вот, пускай папа посмотрит, - сказала Лизавета Петровна,  поднимая
и поднося что-то красное, странное и колеблющееся.  -  Постойте,  мы  прежде
уберемся, - и Лизавета Петровна  положила  это  колеблющееся  и  красное  на
кровать, стала развертывать и завертывать ребенка; одним пальцем поднимая  и
переворачивая его и чем-то посыпая.
     Левин, глядя на это крошечное жалкое существо,  делал  тщетные  усилия,
чтобы найти в своей душе какие-нибудь признаки к нему отеческого чувства. Он
чувствовал к нему только гадливость.  Но  когда  его  обнажили  и  мелькнули
тоненькие-тоненькие ручки, ножки, шафранные, тоже с  пальчиками,  и  даже  с
большим пальцем, отличающимся от других,  и  когда  он  увидал,  как,  точно
мягкие  пружинки,  Лизавета  Петровна  прижимала  эти  таращившиеся   ручки,
заключая их в полотняные  одежды,  на  него  нашла  такая  жалость  к  этому
существу и такой страх, что она повредит ему, что он удержал ее за руку.
     Лизавета Петровна засмеялась.
     - Не бойтесь, не бойтесь!
     Когда ребенок  был  убран  и  превращен  в  твердую  куколку,  Лизавета
Петровна перекачнула его, как бы  гордясь  своею  работой,  и  отстранилась,
чтобы Левин мог видеть сына во всей его красоте.
     Кити, не спуская глаз, косясь, смотрела туда же.
     - Дайте, дайте!- сказала она и даже поднялась было:
     - Что вы, Катерина Александровна, это нельзя такие движения!  Погодите,
я подам. Вот мы папаше покажемся, какие мы молодцы!
     И Лизавета Петровна подняла к  Левину  на  одной  руке  (другая  только
пальцами подпирала качающийся затылок) это странное, качающееся  и  прячущее
свою голову за края пеленки красное существо. Но  были  тоже  нос,  косившие
глаза и чмокающие губы.
     - Прекрасный ребенок! - сказала Лизавета Петровна.
     Левин с огорчением вздохнул. Этот прекрасный ребенок внушал ему  только
чувство гадливости и жалости.
     Это было совсем не то чувство, которого он ожидал.
     Он отвернулся, пока Лизавета  Петровна  устраивала  его  к  непривычной
груди.
     Вдруг смех заставил его поднять голову. Это  Кити  засмеялась.  Ребенок
взялся за грудь.
     - Ну, довольно, довольно! - говорила  Лизавета  Петровна,  но  Кити  не
отпускала его. Он заснул на ее руках.
     - Посмотри теперь, - сказала Кити,  поворачивая  к  нему  ребенка  так,
чтобы он мог видеть его. Личико старческое вдруг  еще  более  сморщилось,  и
ребенок чихнул.
     Улыбаясь и едва удерживая слезы умиления, Левин поцеловал жену и  вышел
из темной комнаты.
     Что он испытывал к этому маленькому существу, было совсем не то, что он
ожидал. Ничего веселого и радостного не было в этом чувстве;  напротив,  это
был новый мучительный страх. Это было сознание новой области  уязвимости.  И
это сознание было так  мучительно  первое  время,  страх  за  то,  чтобы  не
пострадало это беспомощное  существо,  был  так  силен,  что  из-за  него  и
незаметно было странное  чувство  бессмысленной  радости  и  даже  гордости,
которое он испытал, когда ребенок чихнул.
Поставила тэг "роды в художественной литературе", может быть, кто-то еще чего-то вспомнит или найдет.
Журнал «Домашний ребёнок»: Беременность, Естественные роды, Мишель Оден, Айна Мей Гаскин, Малыш, Родительство, Дошкольник, Образование, Семья, Роды в роддоме, Роды дома, Сольные роды, Видео родов, Ребенок просыпается ночью!, Дом купол

Comments

v_zooparke
Aug. 19th, 2010 01:38 pm (UTC)
да, помню хорошо этот момент. Также есть роды с акушеркой в "Бесах" Достоевского, и вообще про акушерку интересно там.
marina_alt
Aug. 21st, 2010 07:21 pm (UTC)
про Бесы тоже не помнила... память девичья, как читала в девичестве, так там все и осталось=)
anficka
Aug. 19th, 2010 07:53 pm (UTC)
Спасибо, прочитала с удовольствием.тоже хоть убей не помню этого момента
2_travellers
Aug. 19th, 2010 10:05 pm (UTC)
конечно, мы не помним. Очень интересно. Читала вслух всей семье:)
marina_alt
Aug. 21st, 2010 07:22 pm (UTC)
понравилось семье=)?
2_travellers
Aug. 22nd, 2010 08:03 am (UTC)
да
ya_yasna_ya
Aug. 20th, 2010 06:34 am (UTC)
Спасибо!
(Deleted comment)
medses3chka
Aug. 20th, 2010 02:37 pm (UTC)
Изумительно, спасибо большое! :))))

Интересно, возникают ли подобные чувства в больничках? при госпитальных родах:

"Он знал и чувствовал только, что то, что совершалось, было подобно тому, что совершалось год тому назад в гостинице губернского города на одре смерти брата Николая.
Но то было горе, - это была радость.
Но и то горе и эта радость одинаково были вне всех обычных условий жизни, были в этой обычной жизни как будто отверстия, сквозь которые показывалось что-то высшее . И одинаково тяжело, мучительно наступало совершающееся, и одинаково непостижимо при созерцании этого высшего поднималась душа на такую высоту, которой она никогда и не понимала прежде и куда рассудок уже не поспевал за нею".

Или, в принципе, такие ощущения вообще ч'ужды современному городскому человеку?
kid_carrier
Aug. 21st, 2010 07:15 pm (UTC)
Что ж вы так о городских жителях то -))

У меня подруга неонатолог, работает в роддоме, она говорит, у нее ощущение "нездешности" всякий раз, когда рождается ребенок, и к этому не привыкаешь. Примерно то же самое мне рассказывала массажистка, в прошлом 10 лет работавшая в роддоме акушеркой.

А Толстого вообще тема родов интересовала почему-то.
marina_alt
Aug. 21st, 2010 07:21 pm (UTC)
наверное, потому что у самого 13 детей было=))?
kid_carrier
Aug. 21st, 2010 07:43 pm (UTC)
я думаю, все не так просто =))
medses3chka
Aug. 23rd, 2010 03:15 pm (UTC)
Наверное, неудачно сформулировала... :)))

Речь идет исключительно об отцах и их чувствах. И у Толстого, и, извините, у меня. ;)
agonda
Aug. 20th, 2010 08:51 pm (UTC)
Большое спасибо! Прочитала на одном дыхании :)

О нас

midwife
mother_midwife
Мамы и Акушерки
МОО "МАМА"

Метки

Сколько нас?

Прежде, чем начать легализацию акушерок, важно понять, сколько семей в России сегодня хотят безопасно рожать дома с акушеркой?
Хотели бы вы, чтобы одна и та же акушерка наблюдала вас во время беременности, принимала роды и приезжала на послеродовый патронаж?
В каком городе и в каком районе больше всего нужны акушерки сегодня?



Иллюстрация: Loren Entz

Внимание: сообщество предназначено только для получения информации. МОО «МАМА» и редакция журнала «Домашний ребёнок» не несут ответственности за диагнозы и назначения, сделанные на основе материалов сообщества, за содержание любых внешних сайтов, на которые даются ссылки, а также не поддерживает продукты и услуги, упоминаемые и рекламируемые здесь. Сообщество, в первую очередь, предназначено для родителей, и они должны сами принимать решение, как применять полученные знания. Полученная здесь информация не является заменой профессиональной оценки ситуации и не предназначена подменить собой квалифицированное наблюдение специалиста.



Журнал «Домашний ребёнок»: Беременность, Естественные роды, Малыш, Дошкольник, Образование, Семья, Роды в роддоме, Роды дома, Сольные роды

Сколько нас?

Прежде, чем начать легализацию акушерок, важно понять, сколько семей в России сегодня хотят безопасно рожать дома с акушеркой?
Хотели бы вы, чтобы одна и та же акушерка наблюдала вас во время беременности, принимала роды и приезжала на послеродовый патронаж?
В каком городе и в каком районе больше всего нужны акушерки сегодня?



Иллюстрация: Loren Entz

Внимание: сообщество предназначено только для получения информации. МОО «МАМА» и редакция журнала «Домашний ребёнок» не несут ответственности за диагнозы и назначения, сделанные на основе материалов сообщества, за содержание любых внешних сайтов, на которые даются ссылки, а также не поддерживает продукты и услуги, упоминаемые и рекламируемые здесь. Сообщество, в первую очередь, предназначено для родителей, и они должны сами принимать решение, как применять полученные знания. Полученная здесь информация не является заменой профессиональной оценки ситуации и не предназначена подменить собой квалифицированное наблюдение специалиста.



Журнал «Домашний ребёнок»: Беременность, Естественные роды, Малыш, Дошкольник, Образование, Семья, Роды в роддоме, Роды дома, Сольные роды
Powered by LiveJournal.com