Лада Черкасова (ladolado) wrote in mother_midwife,
Лада Черкасова
ladolado
mother_midwife

Category:

Продолжение главы о Семмельвейсе и родильной горячке (1931)

Он сам продолжал работать в первом родильном отделении, все снижая и снижая смертность от родильной горячки, когда произошел ужасный случай.

Октябрь 1847 г. В палате лежало в ряд тринадцать женщин, ожидавших начала родов. Они были совершенно предохранены от трупного яда, ибо сам Семмельвейс следил, чтобы все мыли руки хлорной водой, прежде чем войти в палату.

Вдруг весь ряд, начиная с женщины, лежавшей на койке № 2,— двенадцать человек — заболели родильной горячкой. Одиннадцать из них умерли. Причину он угадал мгновенно: у первой в ряду роженицы, занимавшей койку № 1, был рак матки. Ее гноящаяся поверхность ничем, в сущности, не отличалась от того разлагающегося вещества, с которым Семмельвейс и его студенты имели дело на.секционном столе. Эту женщину они осмотрели первой и потом продолжали осмотр вдоль по ряду, моя руки только мылом и водой. Как глуп он был! 

Но это было новым фактом. Родильная горячка передается не только от трупов, но от любой гнойной болезни живого тела. Необходимо мытьё хлорной известью между каждыми двумя осмотрами. В 1846 году в первом родильном отделении от родильной горячки умерло 459 матерей. Теперь был конец 1848 г. Из ЗЗ56 лежавших там в этом году рожениц погибло только 45.

Но тут старый Клейн подставил ему ножку. Рассерженный старый профессор подучил своего друга Розаса — подхалима и интригана — довести до сведения начальства, что Семмельвейс принимал участие в революции 1848 года. Когда Семмельвейс в 1849 г. снова выставил свою кандидатуру на ассистентское место в клинике, Клейн взял на его место некоего Брауна, который заранее дал понять, что считает смешным усиленное внимание к чистоте рук, а Семмельвейсу предложил обучать студентов акушерству на чучелах - Семмельвейсу, первому научившемуся спасать от смерти живых матерей. 

Семмельвейс вернулся на свою родину, Будапешт, и через месяц после его ухода в первом отрелении умерло двадцать женщин. Клейн предоставил всему идти своим ходом. Новый ассистент Браун поддерживал Клейна, все еще считавшего, что мытье рук хлорной водой — просто глупость.

В день, когда Семмельвейс приступил к своей новой работе — почетной и бесплатной — в госпитале св. Рохуса в Будапеште, из шести женщин, только что родивших в этой дыре, одна умерла, другая была при смерти, четверо лежали в тяжелой родильной горячке. Ну, ещё бы! Акушер был одновременно и старшим хирургом и приходил к ним, когда на руках у него еще оставался запах от гнойных операций. 

Таковы были страшные в своей простоте наблюдения Семмельвейса. Исключая один за другим источники септической инфекции, он в течение шести следующих лет работы в этой трущобе св. Рохуса потерял от родильной горячки всего 8 человек из тысячи. Выжившие 992 женщины и их мужья ликовали. 

Медицинский персонал ворчал, особенно врачи. Семмелввейс раздражал их своей «идиотской» чистоплотностью. Он разъяснял, он увещевал, он приставал к сиделкам и сестрам, мучил акушерок, обрушивался на студентов и даже почтенных врачей, заставляя всех дезинфицировать не только руки, но и инструменты, щипцы, бандажи, даже судна. Просто маниак. 

Он получил кафедру в Будапештском университете. В университетской клинике роженицы лежали на ломаных кроватях, под рваными одеялами, на тюфяках, из которых торчала солома. Комнаты были полны дымом из химических лабораторий и вонью из больньчных уборных и покойницкой, доносившейся со двора, куда выходили окна. Даже эту клинику неутомимо, настойчиво, восстанавливая всех против себя, он сумел защитить от смерти. Чистота была его единственным средством. Он не ставил никаких опытов. У него не было ни помощников, ни средств на нужные исследования. Ни одного опытного животного, ни одной пробирки. Он не имел понятия о микробах. Этот фантастический венгерец вытирал пот с высокого, смелого лба. Не выходил из палат родильного отделения, уничтожая малейшие источники заражения, за двумя небольшими исключениями: он не знал, что здоровые с виду врачи и акушерки могут быть носителями стрептококков, и не подозревал опасности половых сношений непосредственно перед родами. 

В 1856 г. он сделал свое последнее открытие. В университетском госпитале он достиг замечательных результатов: роженицы больше не умирали. Но вдруг смертность вспыхнула снова. Погибали женщины, рожавшие на постельном белье, зараженном гнойными выделениями ранее умерших больных.  

Госпитальное начальство экономило на стирке белья. Семмельвейс поднял шум, но ничего не добился, и в этом нельзя особенно винить начальство, которое, в конце концов, нисколько не рисковало погибнуть от родов. Семмельвейс взвыл. Он схватил смертоносные грязные простыни и отправился с ними в служебный кабинет к директору здравоохранения фон Тандлеру, этот изящный господин содрогнулся — и матери перестали умирать...

Гроза готовилась изнутри. За одиннадцать лет он нашел только двух сторонников среди всех профессоров Европы. В то же время повсюду десятки тысяч матерей продолжали умирать. То здесь, то там вспыхивали так называемые эпидемии родильной горячки с такой силой, что родильные дома закрывались. Но при этом так увеличивалось число абортов, детоубийств и подкидывание детей, что их приходилось снова открывать.  
До сих пор Семмельвейс не напечатал ни одного слова: он только писал своим коллегам простые, грубоватые письма, сообщая о полученных результатах. Они не обращали на него внимания. В Вене продолжали смеяться над ним. Наконец ему надоело, что там его называют «сумасшедшим из Будапешта», надоел Браун, лгавший, что при дезинфекции хлорной водой смертность от родильной горячки нисколько не уменьшалась, и в 1861 г. шедевр Семмельейса «Этиология: происхождение и профилактика родильной горячки» появился перед смущенными взорами европейских гинекологов. Не существует более нелепой, путанной, многословной, полной повторений и в то же время более точной, классической и душераздирающей учёной статьи. Оглушенные светила гинекологии ответили на этот документ молчанием — им нечего было ответить.
Это молчание Семмельвейс принял за оскорбление, стал бомбардировать обидчиков открытыми письмами.

«Перед богом и людьми, — написал он вюрцбургскому профессору Сканцони, — обьявляю вас убийцей». Сканцони ничего не ответил. Тогда Семмельвейс непростительно согрешил не только против хорошего вкуса, но и против врачебной этики, излив свое негодование в медицинском журнале, причем угрожал обратиться, минуя коллег врачей, прямо к больным. 

«Муж, знаешь ли ты, что значит звать врача или акушерку к твоей жене в тяжелую минуту родов? Это значит поставить ее жизнь на карту. И если ты не хочешь остаться вдовцом, не хочешь, чтобы твои дети лишились матери,— купи на два цента белильной извести, раствори ее в воде и не позволяй врачу или акушерке осматривать твою жену, прежде чем они в твоем присутствии не вымоют рук раствором извести. Не допускай их к ней, прежде чем ты сам не увидишь, как они моют руки до тех пор, пока руки не сделаются скользкими». 

И через все письмо проходит, как ужасный припев, воинственный клич: «Пора прекратить убийства». И вдруг, когда все с ним уже согласились, когда перепутанные профессора Вены и всей Германии стали исполнять его требования, он выполнил свою угрозу. 

Как раз тогда, когда это было уже не нужно. На улицах он стал останавливать совершенно незнакомых молодых девушек, гулявших с молодыми людьми, и убеждал их позаботиться об этом умывании хлорной водою перед родами. Его молодая жена Мария обратила внимание на странную неуверенность его походки. На торжественных обедах он ел, как дикарь, и малейшее противоречие выводило его из себя и приводило к ссоре со всеми, кроме его собственных маленьких детей. Он сам растерянно спрашивал жену: — Что со мной сделалось? Что-то не в порядке с моей головой. 

Лето 1865 года. Мария с младшим, еще грудным, ребенком на руках, увозит его в Вену. Каким триумфом могло быть это возвращение! Как раз тогда профессор Шпет, — тот самый, которому Семмельвейс послал первое открытое письмо,— повел себя как порядочный человек, признав в печати; что только чистота, абсолютная чистота рук и инструментов может предохранит матерей от родильной горячки. Признание опоздало..  

...
12 августа 1866 г. знаменитый Листер сделал свою первую антисептическую операцию и преградил смерти вход через операционные раны. Это произошло через восемнадцать лет после того, как Семмельвейс показал, каким образом проникает в тело смерть, и нашел,— гораздо точнее Листера,— средство задержать ее. Но кто не помнит Листера?

17 августа Семмельвейс умер. Когда его привезли в сумасшедший дом, у него болел палец, глубоко порезанный во время его последней будапештской операции. Открытая им смерть от заражения крови сжалилась над ним. Всего две недели прожил он, заживо похороненный, сумасшедшем доме. 
В конце своей статьи Семмельвейс рассказывал, как он уверен в том, что родильная горячка почти никогда не происходит от «самозаражения» рожениц.
Он говорил, что его отчаянье по поводу гибели стольких тысяч матерей утихает только при мысли о том счастливом будущем, когда ни одна роженица не будет погибать от вносимой в нее инфекции. «Но если мне, не дай бог, увидеть своими глазами то счастливое время не доведётся, — писал Семмельвейс, — то уверенность, что такое время неизбежно должно рано или поздно придти, будет утешать меня в мой смертный час».

Ему не удалось дожить до этого счастливого времени. Вот почему необходим грустный эпилог к жизнеописанию этого трагического венгерца. Не потому ли так коротка наша жизнь, что врачи не умеют пользозаться такими замечательными открытиями?

Семьдесят лет прошло с тех пор, как Семмельвейс написал свое пророчество. И до сих пор ежегодно семь тысяч матерей убивает, — нет для этого другого слова,— чье-то неумение в борьбе со смертью от заражения крови пользоваться простым средством забытого венгерца — чистотой. Это происходит не оттого, что Семмельвейс забыт, хотя он забыт совершенно. Не нужно помнить о нём, чтобы спасать рожениц: его средства борьбы со смертью так просты. 

Даже в Америке, где скандально часты случаи родильной горячки, на протяжеиии ряда лет в Чикагском родильном доме из 26212 рожениц только одна умерла от родильной горячки. Вот когда исполнилось пророчество Семмельвейса. Как видите, это просто и совершенно осуществимо. Это замечательное достижение принадлежит Де Ли. Де Ли сделал заново, во всей их простоте давно сделанные открытия Семмельвейса. Ему была свойственна фанатическая чистоплотность безумного венгерца... Большую 

часть своей тридцатипятилетней медицинской жизни Де Ли проработал в самых различных крупных больницах, где всего насмотрелся. Во всех этих больницах Де Ли наблюдал родильную горячку и начал громко говорить об отчаянном состоянии больниц. Об этом уже шептались и многие другие врачи. До нас, простых смертных, этот шопот не доходил. В одной первоклассной больнице вспыхнула эпидемия родильной горячки,— заболело десять человек, из них шестеро очень тяжело, а трое умерло. В следующей больнице — двадцать случаев родильной горячки, шестеро больных умерло. И так далее, во всех больницах. 

Эти происшествия, хотя они и держались в тайне, побудили Де Ли заявить, что родильные отделения общих больниц — места, опасные для деторождения. 

Разумеется, это звучит иронически. Ведь все эти больницы обладают великолепными лабораториями, где охотники за микробами занимаются высокой наукой, изучая смертоносные свойства этого пронырливого микроба — гемолитического стрептококка, которого Семмельвейс никогда не видел, о котором даже никогда не слыхал. Но в этих самых больницах биллионы стрептококков притаились в засаде, а многие из таких больниц представляют собой просто вооруженный лагерь этих микробов. 

«Разумеется, трудно оградить больницу от инфекции. Нужны сверхчеловеческие усилия, чтобы задержать всех стрептококков, то и дело проскальзывающих из терапевтического и хирургичеекого отделений, из лаботорий, из покойницкой в палаты родильного отделения». Нет, это не слова Семмельвейса, — это сказал Де Ли в 1927 году.

Но вы спросите: неужели наши современные средства дезинфекции недостаточно могущественны? Вместо Семмельвейсовского старого тазика с хлорной водой у нас есть прекрасные автоклавы, стерилизаторы всех сортов, резиновые перчатки, маски, дорогие, испытанные дезинфицирующие средства, на которых наживают состояния их изобретатели. 

Семмельвейс, не знавший о существовании гемолитического стрептококка, видел причину родильной горячки в «гнилостной животной материи». А у нас асть целые тома сложнейших бактериологических изысканий, от которых закружилась бы голова у этого простого человека. 

Все дело в том, что у нас нет Семмельвейса, который применял бы для стерилизации эти великолепные приспособления и дорогие дезинфицирующие средства. Вместо него у нас есть... Давайте назовем это «человеческим легкомыслием». Де Ли объясняет, что если бы автоклавы всегда стерилизовали свое содержимое, если бы прачечные всегда стирали и кипятили белье, если бы персонал всегда дезинфицировал руки перед каждым осмотром, то... 

Короче, все сводится вот к чему: если бы все они, как Семмельвейс, достаточно серьезно относились к гибели матерей, то не искали бы никаких оправданий. «У гроба больных, погибших не по нашей вине, мы не нуждаемся в извинениях», — сказал Де Ли.

Всё это и привело Де Ли к организации Чикагского родильного дома. В нем возродился Семмельвейс. Мрачный опыт человеческого легкомыслия и широко распространенной в Америке халатности побудили Де Ли избрать единственный возможный путь: изолировать матерей от этой смерти.

Но мы должны быть практичными. Только часть рожающих женщин может снизить свои шансы на смерть от родильной горячки, ложась на роды в сверхчистые больницы, огражденные от инфекции, вроде Чикагского родильного дома и других.

Мы должны быть практичными, мы не можем ждать того дня, — Де Ли и другие делают все возможное, чтобы приблизить его, — когда родильные отделения всех больниц будут абсолютно отделены от общих зданий, а такая изоляция удержит за порогом смерть от зараженя крови.

Большинство американских матерей рожают дома. Некоторые еще счастливее — у них есть постоянные врачи, которые соблюдают правила асептики и не спешат от пациентов с ожогами, абсцессами, гниющими ранами, воспаленными глотками прямо к постели роженицы. Врачи, в большинстве, не начинают осмотра рожениц, не переменив по меньшей мере халата, и пользуются абсолютно стерильными инструментами и материалом. Многие исследуют женщин только в стерильных резиновых перчатках. 

Но мы должны быть практичными. Остается еще достаточно врачей, не знающих о Семмельвейсе, слишком занятых или беспечных, чтобы быть опрятными,— родильная горячка все еще убивает одну из восемнадцати женщин, умирающих в возрасте от пятнадцати до сорока пяти лет. Как мотут быть уверены отцы и матери, что врач бережно отнесется к родам?

В Америке издавна знают выход из положения: закон об ответственности. Бостонский врач Де Норманди предлагает каждый случай родильной горячки протоколировать в судебном порядке, чтобы было точно установлено, кто именно виноват. Давно известно, как помогают такие законы. Шестнадцать штатов уже издали закон об ответственности за гибель роженицы от родильной горячки. А насколько снизилась в этих штатах угроза этой жгучей смерти?

Но отцы, а особенно матери, могут добиться практических результатов. Они могут сплетничать. В своих женских клубах, в обществах благочестия, в кружках кройки и шитья, между прочим и совершенно неофициально, они могут узнавать, в какие именно больницы легли на роды их товарки, не вернувшиеся домой. Болтая в антрактах между официальными занятиями - шитьём, картами и спасением души, они могут допытываться, какой именно врач принимал ребенка у такой-то рожавшей дома женщины и оставил ее ребенка сиротой, а мужа — вдовцом. 

Они могут даже систематизировать эти сведения, проверять их. Хорошим врачам, чистым больницам нечего бояться. А ведь все больницы стремятся иметь пациентов, все врачи — люди, и когда бойкот* будет угрожать их заработку, все врачи имеют возможность отвести такую угрозу. 

'Это место книги Де-Крюи звучит очень странно для советских читателей. Серьезные разговоры о бойкоте врача и его «лечебного заведения», как об одном из возможных средств для насильственного внедрения известных медицинских идей, — кажутся нам весьма странными. Это возможно, конечно, только в условиях капиталлистических стран, где частная практика для многих врачей является единственным заработком, заработком чисто коммерческого типа, имеющим все признаки торгового предпрнятия.— Прим. ред.
У них есть областные медицинские общества, где, несмотря на все профессиональные предрассудки, отравляющие эти организации, я видел признаки растущего духа общественности. Доктор С. Г. Торнтон в Лебаноне (штат Кентукки) — вовсе не пионер борьбы со смертью, как Семмельвейс, и не блестящий его последоватоль, как Де Ли. Но Торнтон выработал свой план. В медицинском журнале Кентукки он изложил этот план. Он выслушал доклад о том, как 308 матерей в штате Кентукки умерли от родов. Он сам старый врач, и у него за двадцать семь лет практики не было ни одного случая родильной горячки. Он говорит своим коллегам, что в ученом докладе о том, как и почему погибли эти 308 рожениц, не хватает одной детали... — Там не указаны имена лечивших их врачей. «Если бы они были названы, мы бы знали, где начинать борьбу», — пишет Торнтон.

Это, может быть, грубо, жестоко, но это единственный путь к преодолению халатности и чудовищной безответственности медицинского сословия. И план Торнтона гораздо мягче мер, которые принял Семмельвейс по отношению к себе самому, когда понял, что был непосредственной причиной гибели рожениц. 

Он далеко не так жесток, как требование мягкосердечного Оливера Уенделя Холмса. Еще до Семмельвейса Холмс — из сопоставления некоторых фактов — пришел к заключению, что родильная горячка заразительна. Он ознакомился с наблюдениями английского врача Уайрмаха и ирландского врача Коллинса, которые знали, что чистота полезна, но не выработали, подобно Семмельвейсу, точную науку чистоты. Этим мы обязаны исключительно Семмельвейсу. Холмс был гораздо суровее чувствительного доктора С. Г. Торнтона. Он написал: «Мы должны гарантировать снисхождение всем врачам, бывшим до сих пор причиной стольких бедствий, но теперь настало время, когда существование в практике врача родильной горячки нужно рассматривать не как несчастный случай, а как преступление». 
Но будем практичными. Нельзя сажать врача в тюрьму по обвинению в убийстве роженицы. Женщины нуждаются не в нелепых законах, не в отвлеченной науке о гемолитическом стрептококке, а в хороших врачах, вроде Торнтона, прямодушие которого приближается к всесокрушающей честности Семмельвейса. 
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 3 comments