Лада Черкасова (ladolado) wrote in mother_midwife,
Лада Черкасова
ladolado
mother_midwife

Category:

родильная горячка

Поль Де Крюи. Борьба со смертью.


Книга вышла в 1931 году,  Paul De Kruif "Men against death" (1931)


Первое издание на русском языке вышло сразу же в сталинском СССР,


Молодая гвардия. Ленинград 1936г тираж 25 000 экз


Это единственное издание, больше книга никогда не выходила, не перпечатывалась. В сети , в электронном виде её нет вообще.


Мы отсканировали одну главу, которая рассказывает о борьбе неравнодушного врача за жизни матерей, умиравших тысячами в родильной горячке - в 19 веке по неразвитости медицины, а в 20-м веке - от безразличия, халатности и костности врачей, отмахивающихся от важных открытий.
Можно было бы короче, но я решила оставить главу как она была - вдруг кому цитировать.


глава Семмельвейс. Спаситель матерей.

Разве не нелепо думать, что сражаться со смертью должны только ученые в лабораториях, а не врачи у постели больного? Простой врач Семмельвейс первый решил найти средство сделать деторождение безопасным для матерей.


Нет человека, у которого бы хватило времени и таланта написать подлинную историю подвигов всех борцов со смертью. В наиболее полных историях медицины, которые я просматривал, столько же, если не больше, внимания уделяется организаторам медицинского дела и теоретикам, сколько настоящим пионерам и борцам. Я постараюсь здесь только показать, какими людьми были некоторые из таких борцов и благодаря какой удаче или случайности и каким чертам характера каждый из этих немногих сделал возможным невозможное.


Семмельвейс — первый в этом ряду. Если вы спросите, кто же такой этот Семмельвейс, вы не обнаружите исключительного невежества. В прошлом году из десяти дельных американских врачей, спрошенных мною о Семмельвейсе, только один имел не совсем туманное представление об этом странном венгерском немце.


Это был несчастный и, пожалуй, в некотором смысле жалкий человек, но среди всех борцов со смертью несомненно один из самых оригинальных, — только врач, но горевший желанием найти верное средство сделать роды безопасными для родильниц. Отыскав его, Семмельвейс доказал,— задолго до Пастера* и раньше Листера*,- что не всегда смерть возникает внутри нашего тела, что она может проникать в него извне. Впервые в истории человечества он показал, как можно в некоторых случаях ограждаться от смерти.


----------------------------------


Пастер Луи (1822—1895) — великий французский ученый, основатель современной микробиологии. Знаменит своими работами по вопросу о причинах брожения, невозможности самопроизвольного зарождения жизни. Ему же принадлежат первые данные по изучению защитных сил организма против различных болезней. Выработал прививку против бешенства. Очень крупные работы выполнены Пастером и в области изучения болезней шелковичных червей и порчи вина. Пастеру посвящен один из очерков книги Поля Де-Крюи «Охотники за микробами». - Прим. ред. 
Листер Джозеф (1827-1912) - знаменитый английский хирург, замечателен тем, что ввел антисептику (то есть борьбу с микробным заражением) в хирургическую практику и этим резко уменьшил число осложнений при операциях.- Прим. ред. 
-----------------------------


За много лет до того, как Роберт Кох наконец обнаружил существование смертоносных микробов, Семмельвейс нашел простой способ защиты от невидимых микробов, нашел способ защмты от невидимых убийц, самого существования которых он и не подозревал.

Кох Роберт (1848 - 1910) - знаменитый немецкий ученый, один из создателей современной микробиологии. Знаменит своими

работами по изучению туберкулеза- (палочка Коха), холеры и т.д. О нем подробно см. книгу Поля де-Крюи «Охотники за микробами»

Величайший позор для современной медицины - бессмысленная смерть от родильной горячки более чем 7000 американских женщин в год. Именно от этой болезни нашел Семмельвейс почти совершенные предупредительные средства. Уже больше восьмидесяти пяти лет прошло с тех пор, как несчастный венгерец показал способ преграждать путь страшнейшему из микробов — гемолитичеокому сттрептококку, который до сих пор убивает одну из восемнадцати замужних американок, умирающих в возрасте от пятнадцати до сорока пяти лет.
Во всех отношениях история Семмельвейса - печальное предостережение по адресу всех нас, обреченных доверять знаниям и могуществу медиков. Изгнание Симмельвейса из Вены за его спасительное для матерей открытие - одна из самых позорных глав в истории медицины.
Его несчастьем были его честность и прямодушие. Даже когда он, с горечью вернувшись в свой родной Будапешт, доказал, неопровержимо доказал правильность своего метода предупреждения родильной горячки,- во всей Европе гинекологические светила продолжали издеваться над ним, и во всей Европе молодые матери продолжали бессмысленно умирать. Наконец, Семмельвейс написал замечательную, полубезумную статью, теперь забытую, кричавшую врачам Европы: «Пора прекратить убийства!» Тогда они стали прислушиваться.

В Соединенных Штатах еще и сейчас смертность от родильной горячки больше, чем в любой цивилизованной стране, кроме может быть Чили; еще и сейчас наши матери продолжают умирать, как и во времена Семмельвейса. 
Снова необходимо напомнить, что речь идет о США. В СССР роженица и мать поставлены в исключительно благоприятные условия во время беременности, родов и кормления. Общеизвестен закон о предоставлении женщине продолжительного отпуска по беременности, распространенный и на женщин-колхозниц, а также проект декрета о запрещении абортов. Широко развернута сеть лечебных учреждений, специально занимающихся охраной здоровья матери и ренка. Всем известно, какое внимание уделяется разрешению задачи обезболивания родов. Таким образом, принимаются все меры к тому, чтобы сделать это важнейшее событие в жизни советской женщины легким и радостным.- Прим. ред.

Вот его история.

П. СЕММЕЛЬВЕЙС

Еще не достигнув совершеннолетия, Игнац Семмельвейс показал свою настойчивость и самостоятельность. Его отец, солидный будапештский купец, в 1837 году отправил его в Вену изучать право. Одного случайного посещения анатомического театра, в обществе приятеля медика, оказалось достаточно, чтобы Игнац выбросил за окно все юридические книги и поступил на медицинский факультет. 

Это был весельчак, с блестящими, широко открытыми глазами, настоящий венгерец - энтузиаст и фантазер. Он жил и веселился, как умеют жить и веселиться только в Вене. Был одним из тех молодых людей, о которых говорят обычно, что они плохо кончат, но вдруг сдал докторский экзамен и выбрал самую безотрадную тогда специальность — акушерство. В апреле 1844 года, гордый званием доктора медицины, он начал работать в качестве ассистента знаменитого первого родильного отделения Венского главного госпиталя. 
В этом месяце тридцать шесть из двухсот восьми матерей умерли в родильном отделении от родильной горячки. Тогда родить ребенка было немногим безопасней, чем заболеть самой тяжелой формой воспаления легких. Среди одетых во фраки профессоров и поддакивающих им гладко, остроумно говорящих ассистентов Семмельвейс был исключением. Все его считали чудаком, он никак не мог примириться с гибелью молодых матерей. Это мучило его. Роженицы были преимущественно брошенные бедные девушки, объекты «благотворительности», в большинстве случаев ставшие матерями без благословения церкви... Но для Семмельвейса это были люди.
Полный надежд, он помогал им переносить долгие муки первых родов; оставлял их, измученных, но сияющих от счастья, с новыми крошечными существами у груди.
Два дня... и то здесь, то там сиянье счастья переходило в зловещий румянец неистового жара.

Три дня... и Семмельвейс содрогался, слушая, как их нежная болтовня с младенцами прерывалась страдальческими стонами. «Это пройдет, не беспокойтесь»,— говрил он, зная все тверже, что лжет, утешал их. 
С испугом на лицах, с запекшимися ртами, глядели они на него и просили воды, немного воды, все больше и больше воды. Он старался улыбкой рассеять их тревогу, когда у него под пальцами все учащался пульс и, наконец, переставал поддаваться счету.

Четыре дня... Семмельвейс все еще возился с ними, спрашивал имена их детей, маскируя свой ужас перед страшными сине-фиолетовыми пятнами, которые появлялись у них на руках и на ногах. Так грустно было смотреть на их уже почти восковые лица и слышать шопот их бледных губ: «Теперь лучше. Теперь боли гораздо слабее, доктор»... Он отворачивался, чтобы скрыть от них, что это облегчение — милосердное предвестие смерти.

Так Семмельвейс наблюдал в течение двух лет, с 1884 по 1886 год, одну за другой смерть от родов. Казалось бы, он должен был скоро привыкнуть к, ней, как привык его шеф, старый профессор Клейн. Но он, напротив, страдал от нее все сильнее и с чудовищной бестактностью мучил старого Клейна, надоедал ему глупыми вопросами. Старый Клейн был бы очень рад видеть большинство этих молодых женщин живыми и любующимися на своих детей, но что же он может сделать? Старый Клейн учил Семмельвейса, как его самого учили другие профессора, научившиеся от еще более старых профессоров: существует невидимый миазм, убивающий этих несчастных матерей: это — «неизвестное, эпидемическое воздействие атмосферно-космически-теллурического происхождения»,' всепроникающее, неумолимо отравляющее, убивающее их». 

*Атмосферно космическо-теллурическое воздействие - «Воздействие, носящееся в воздухе», связанное с какими-то влияниями особых таинственных космических сил. Этой ничего не значащей формулой пытались прикрыть полное бессилие в борьбе с родильной горячкой.

Старик Клейн был последним звеном длинной цепи людей, совершенно безответственно повторявших старинные бредни. Я допускаю, что он был' просто вздорным стариком, но он не был одинок. Умнейшие гинекологи Европы верили в эту чепуху. Он мог бы опереться также и на авторитет устрашающе ученого Рудольфа Вирхова, каторый тогда уже готовился стать верховным жрецом патологии."

На основании одного незначительного факта Семмельвейс показал всю нелепость этой теории происхождения родильной горячки. У Клейна, в первом родильном отделении, четыреста пятьдесят одна женщина погибли в 1846 году — за один год. Следующая дверь из той же прихожей вела во второе родильное отделение, где смертность была в пять раз меньше. 

Если этот миазм, это «атмосферно-космически-теллурическое воздействие», был всепроникающим, почему же не проник он во второе родильное отделение? Семмельвейс становился надоедлив, подчеркивал это, становился невыносимым со своими вечными вопросами. Ему не понадобилось особых усилий, чтобы установить эту разницу в смертности. Он узнал о ней от несчастых рожениц. Прием в оба родильные отделения производился в разные дни: в воскресенье принимали в первое, в понедельник во второе и т. д.

Было хорошо известно всем, и даже старому Клейну, что несчастные женщины всячески хитрили, льстили, даже пытались задерживать схватки, только чтобы попасть в спасительное второе отделение. Они надоедали всем своими увертками и плутовством. Многие из них, увидев, что ошиблись в расчете и должны будут лечь в роковое первое отделение, бросались в ноги Семмельвейсу и, обхватив их, рыдали: «Доктор, отпустите меня домой». Семмельвейс становился язвительным. Он издевался пад старым Клейном и, горько смеясь, спрашивал во всех кафе и винных погребках Вены: «Как это может быть, чтобы смертельное «атмосферно-космически-теллурическое влияние» действовало только по воскресеньям, вторникам и субботам?»

Несмотря на эти насмешки, профессор Клейн усердно добивался для Семмельвейса полного ассистентского места на 1846 год. Ои был вынужден к этому,— весь медицинский факультет только и говорил о том, какой замечательный работник вышел из веселого кутилы.

Рано утром, прежде чем начинали топить печи, его уже можно было видеть в покойницкой, со скальпелем в руке, над трупом матери, накануне вечером покинувшей навсегда своего пятидневного ребенка. Точная, страшная картина разрушений, произюдимых родильной горячкой в телах этих женщин, запечатлелась в мозгу венгерца. Прямо из покойницкой он спешил вместе со своими помощниками-студентами в первое родильное отделение, где, улыбкой ободряя молодых рожениц, он ощупывал их ловкими, осторожными пальцами, чтобы определить, скоро ли кончатся роды. За этой улыбкой он прятал свой ужас перед вечным контрастом смерти и новой жизни, жизни, появление которой в одном случае из пяти сопровождалось смертью.

Казалось, покойницкая комната следовала за ним. Её слабый, но ужасный запах словно прилипал к его платью, даже к его старательно вымытым рукам. Но Семмельвейс не обращал на него внимания, даже гордился им. Он часто говорил студентам, что этот исходящий от них запах покойницкой свидетельствует, что они прилежные труженики, истинные исследователи. В этом первом родильном отделении матери продолжали умирать, — до тридцати человек из ста в особенно ужасные месяцы. Старый Клейн осторожно держался в стороне. Вся ответственность падала на Семмельвейса. 

Когда он проходил через палаты, то чувствовал на себе презрение медицинских сестер, даже сиделок. Он уже жалел о своей откровенности, потому что скандальные слухи расползлись по всем венским кафе. В городе заговорили о том, что надо принять меры. Была назначена комиссия, — а ведь известно, что такое комиссия... Эта комиссия состояла из серьезных, почтенных старых врачей, которые знали, что надо найти какой-нибудь недостаток,— и вот они его усмотрели в перполнении, хотя во втором отделении лежало больше рожениц на меньшей площади. Погрузясь в свои кресла, светила медицины решили, что причина устрашающей смертности от родильной горячки лежит в недостаточной осторожности, с которою обследуют рожениц врачи и студенты-мужчины. Безопасное второе отделение обслуживали акушерки. — «Женщины осматривают, естественно, деликатнее». 

Семмельвейс смеялся. Что за чепуха! Разве каждый рождающийся ребенок не повреждает мать гораздо сильнее, чем любые исследующие ее руки? Так почему же не все женщины гибнут при родах? 

Он должен был признать перед самим собой свою полную беспомощность. Вечер... Он прикорнул в кресле своего служебного кабинета. Но вдруг вскакивает. Что случилось?

Он слышит в коридоре слабый звон. Звон приближается, становится громче, зловещее. Опять этот священник. Мимо его двери проходит маленькая процессия — священник в облачении и прислужник, предшествующий ему с колокольчиком в руке; последнее причастие. Уже четвертое за сегодняшний день. Семмельвейс закрывает лицо руками, затыкает уши; чтобы не слышать этого проклятото звона. Садится, думает. 

Здесь есть возможность эксперимента. Одна из тридцати более или менее нелепых теорий возникновения родильной горячки видит причины ее возникновения в испуге. В первом родильном отделении священник со своим ужасным колокольчиком должен пройти через пять палат, переполненных рожающими женщинами; — какие впечатления для них! — прежде чем попасть в комнату, где лежат умирающие. А во втором отделении он входит в эту комнату прямо с улицы. Во имя человечества, Семмельвейс просит священников проходить незаметнее, без колокольчика. Они соглашаются. И все-таки матери в первом отделении продолжают умирать. Но колокольчик все звенит у Семмельвейса в ушах, погоняет его. Вот что еще можно испробовать: во втором отделении акушерки кладут женщин во время схваток на бок, в первом — их держат на спине. Семмельвейс распоряжается класть на бок. Женщины продолжают умирать.— «Я, как утопающий хватался за соломинку; — пишет Семмельвейс. — Все было сомнительно, все было непонятно, только огромное число смертей было несомненной действительностью».

... Внезапно его уволили. До Семмельвейса ассистентом был Брейт, и вот Брейт захотел вернуться в клининику. Брейт не особенно волновался из-за гибели рожениц и не донимал профессора Клейна разговорами на эту тему. И Клейн предпочел взять ассистентом Брейта. Всю зиму Семмельвейс изучал английский язык, собираясь съездить в Англию и Ирландию и выяснить, почему там в клиниках гораздо меньше случаев родильной горячки. Но затем Брейт получил кафедру в Тюбингене, и Семмельвейсу предложили вернуться на работу в главный госпиталь. Вы думаете он был слишком горд, чтобы... Он согласился.

Семмельвейс вернулся к своей работе в первом родильном отделении после небольшого отдыха в Венеции. Он затаил свои чувства и говорил всем, что искусство Венеции исцелило его от полубезумных идей о лежащей на нем ответственности за гибель рожениц и за его неспособность отыскать причину этой гибели. Не успел он еще войти в покойницкую, как ему рассказали, что его друг, патолого-анатом Коллечка умер от заражения крови; неосторожный студент поранил его на вскрытии.

На вскрытии... Постойте, дайте подумать... Да... Дайте сюда поскорее протокол вскрытия Коллечка. Руки Семмельвейса дрожали, перелистывая страницы. Да... Несомненно. Как слеп он был, как глуп! Заражение крови... Им заболел Коллечка, порезавшись в покойницкой. Заражение крови... Но что же такое родильная горячка, если не заражение крови? Как глуп он был! Как часто рассматривал он воспаленные внутренности женщин, погибших от родильной горячки. Ну, конечно же! Та же картина. Нет никаких сомнений. Эта мысль пронзила его стрелой. Даже не мысль, а глубочайшая уверенность, которую он ощутил всем телом. Через рану, нанесенную соскользнувшим ножом студента, трупный яд вошел в тело Коллечка. Рана? Разумеется. Во время родов изранена вся внутренняя поверхность матки. А трупный яд! Как проникал он в тело женщин? Теперь он понял это и задрожал. Да ведь он сам, он и его студенты вносили в тело этот яд. Разве месяц за месяцем ежедневно не приводил он своих студентов прямо от секционного стола в родильное отделение? Они мыли руки, конечно, но разве еще часами не сохранялся на них этот слабый трупный запах? 

Разве он сам, Семмельвейс, несчастный дурак, не гордился им, не хвастался этим свидетелвством его научного усердия? И он, и его студенты с этим незримым ядом на руках осматривали женщин. — Он был убийцей!

Гораздо скорее, чем бледные слова могут это рассказать, страшная, мрачная истина открылась ему. Вот почему второе отделение было безопаснее: акушерки не делали вскрытий. Вот почему молодые первородящие женщины погибали чаще: роды длились дольше, а чем дольше были роды, тем больше исследовал он их своими смертоносными руками. Вот почему матери, преждевременно родившие на улице, по дороге в клинику — выживали: он совсем не осматривал их. — Семмельвейс умел смотреть правде в лицо: убийцей был он сам.

Если бы у нас в Америке, где ежегодно семь тысяч матерей гибнут от родильной горячки, если бы у нас, стариков, в которых уже целит смерть, было больше похожих на Семмельвейса людей, мы... Но не стоит об этом говорить. Истина открылась ему, она жгла его. Он не пытался оправдываться незнанием, и он был абсолютно не академичен. Он не рассуждал о природе трупного яда, а немедленно стал искать способы его обезвреживания. 

Шесть недель спустя. Май 1847 г. Семмелъвейс окончил вскрытие. Он долго моет руки мылом. Потом погружает их в газ с хлорной водой. Трет и полощет их в этой воде так долго, что производит впечатление маниака. Моет их до тех пор, пока они не делаются совсем скользкими. Во время мытья все время нюхает их. Наконец, кивает головой — не осталось ни малейшего следа трупного запаха. Стоящие вокруг студенты улыбаются и острят. Этот великий момент кажется им глупым. Семмельвейс не спускает глаз со студентов, моющих и трущих руки в хлорной воде. Под его взглядом они перестают улыбаться — в нем уже горит огонь фанатизма. Шутки плохи. Потом они обходят палаты родильного отделения. Как всегда, женщины лежат с искаженными болью лицами и со страхом перед родильной горячкой в глазах. Разве может быть иначе? 

В апреле смертность среди рожениц - восемнадцать процентов. Семмельвейс ввел мытье рук хлорной водой в конце мая. Июнь... И смертность снизилась почти до двух процентов. В июле умерла только одна мать из ста. Это было даже гораздо меньше числа смертных случаев в безопасном втором отделении. Как видите, студенты напрасно смеялись над Семмельвейсом. Он действительно смыл смерть. 

В романе бы всё на этом благополучно окончилось. И, если бы это зависело только от матерей, будущее Семмельвейса было бы обеспечено, потому что бедные женщины и брошенные девушки спокойно могли теперь ложиться в первое отделение, уже никто больше не называл клинику разбойничьей пещерой. Они сами и их мужья, а если у них не было мужей, то их родители, ни капельки не интересовались, каким образом Семмельвейс спасал их от смерти. Они все выбрали бы его профессором и повысили бы ему оклад. Но в действительности...
В действительности существуют профессора, и это называется организованным знанием, чистой наукой, академизмом. А ни в одной из бесконечного ряда толстущих книг, по которым доктора учатся искусству акушерства, среди нагромождения громких слов о чудовищной неизбежности «атмосферно-космически-теллурической» причины родильной горячки, ничего не было сказано о мытье рук хлорной водой.

И что было хуже всего — Семмельвейсу еще не было тридцати лет, - начинающий ассистент. Правда, он наглядно показал, впервые в истории, каким образом заражение крови проникает извне в здоровое человеческое тело. Но Семмельвейс был ребячлив, неотесан, без эрудиции, без академического лоска. Профессора называли его венгерским озорником. Обыкновенной дезинфекцией хлорной известью, которую за несколько центов можно купить в каждой аптеке, Семмельвейс сумел перехитрить истребляющую женщин смерть. Первый в истории человечаства. Но победив смерть кусочком хлорной извести, он обрёк на осмеяние всю официальную науку о тридцати неизвестных причинах родильной горячки, наполнявшую трудно произносимыми словами толстые учебники в течение трёх столетий. Спасением стольких женщин в июне и в июле он доказал, что все гинекологи, не моющие руки хлорной водой, несут тяжелую ответственость. 

Хуже всего было то, что Семмельвейс прямо заявил им об этом. Неудивительно, что профессор Клейн и его ученые коллеги пожелали избавиться от Семмельвейса.

Если вспомнить, как часто теперь печатают научные открытия раньше, чем успевают их сделать, то можно предположить, что Семмельвейс наполнил своим открытием все научные журналы Европы. Ничуть не бывало. - Он говорил, что у него «врожденное отвращенье ко всякому писанью». На его стороне было всего трое профессоров. Все трое — не гинекологи. Специалист по кожным болезням Гебра, терапевт-клиницист Скода и знаменитый патолого-анатом Рокитанский. Они даже читали доклады о открытии и сравнивали его с Дженнером*. 

Дженнер Эдуард (1749—1828) — английский врач. Знаменит тем, что ввел предохранительные прививки против оспы; является отцом всей вакцинотерапии, получившей громадное распространеиие среди средств современной лечебной и предупредительной (профилактической) медицины. — Прим. ред.

Далее будет вторая запись с продолжением. 
 

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 1 comment